Залы Музея



Кащенко Всеволод Петрович
Выготский Лев Семёнович
Лурия Александр Романович
Рау Фёдор Андреевич
Рау Наталия Александровна
Рау Фёдор Фёдорович
Соколянский Иван Афанасьевич
Боскис Рахиль Марковна
Дьячков Алексей Иванович
Гозова Александра Петровна
Корсунская Бронислава Давыдовна
Кулагин Юрий Александрович
Лебединская Клара Самойловна
Левина Роза Евгеньевна
Скороходова Ольга Ивановна
Нейман Лев Владимирович
Шиф Жозефина Ильинична
Слезина Нина Феодосьевна
Власова Татьяна Александровна
Морозова Наталия Григорьевна
Зыков Сергей Александрович
Новикова Любовь Абрамовна
Певзнер Мария Семёновна
Чулков Валерий Николаевич
Труш Владимир Денисович
Мещеряков Александр Иванович
Зислина Нелли Наумовна
Коровин Кирилл Георгиевич
Зайцева Галина Лазаревна
Носкова Людмила Петровна
Розанова Татьяна Всеволодовна
Катаева Александра Абрамовна
Земцова Мария Ивановна
Зикеев Анатолий Георгиевич
Багрова Инесса Георгиевна
Зыкова Татьяна Сергеевна
Чиркина Галина Васильевна
Каше Галина Амосовна


Контакты


Россия, 119121, Москва,
ул. Погодинская, д.8, к.1
e-mail: muzey@ikprao.ru

Кулагин Юрий Александрович (1924 - 1987)




О Ю.А. Кулагине. Студенческие годы.


Владимир Аполлосович Глядков,
доктор философских наук, профессор,
в конце 1940-х г.г. – студент философского ф-та МГУ

С будущим академиком Кулагиным мы познакомились на первом курсе философского факультета МГУ, когда Юрий Александрович был просто Юра. Мы – это «трое в серых шинелях», Юра Кулагин, Олег Лапшин и автор этих строк, тогда еще не «ветераны», а просто «бывшие фронтовики». В университет мы пришли после демобилиза­ции. У каждого за плечами были годы войны и военные специально­сти. Лейтенант Кулагин командовал взводом 152-х миллиметровых пушек и окончил войну взятием Кенигсберга.

Жили мы тогда в общежитии, в студенческом городке на Стромынке, в комнатах по 6-8 человек. У нас сложился более или менее устойчивый коллектив однокурсников, куда кроме нас - «фронтовиков» - входили выпускники 1947 года: Володя Смирнов, Леша Павлов, Юра Левада, албанец Зия Джоли и испанец Луис Арана. Этим составом мы и закончили университет в 1952 году. 

Психология тогда еще на правах отделения входила в филосо­фию и учились мы все на одном факультете. Юра был определен в пятую группу. Там собрался по преимуществу женский коллектив, разбавленный несколькими особами мужского пола. По имени заводилы в студенческих делах Лебединской группу называли «Лебединое озеро». 

Наши студенческие годы пришлись на трудное послевоенное время. Еще остро чувствовались последствия войны, которую страна закончила на пределе своих экономических возможностей. Сохранялась карточная система, и мы – вечно голодные студенты – бегали в столовую консерватории, где можно было без талонов получить порцию картофельного пюре. На огромных плитах, распо­ложенных на каждом этаже общежития, из подручных припасов ва­рили себе кто что мог. Бывшие фронтовики донашивали свое воен­ное обмундирование. 

Да, это были трудные, но счастливые дни нашей жизни, осве­щенные отблеском недавно завоеванной Победы. Мы верили в скорое возрождение страны. Будущее казалось нам светлым и безоблачным, а наше место в нем, место выпускников МГУ – достаточно перспек­тивным. Не все сложилось, как нам представлялось, но наше по­коление нашло себя в последующей жизни. И среди них Юра, Юрий Александрович, академик Кулагин. 

Жить было трудно, но весело. Мы бегали в кино, на концерты в консерваторию, благо это было в десяти минутах от университе­та, на дискуссии по философии в Комаудиторию и в институт фило­софии. Но главное, конечно, была учеба. 

Учились мы жадно, с азартом, наверстывая пропущенные годы, проведенные на войне. Мы, фронтовики, как раз перед войной ус­пели закончить десятилетку, но за пять лет армии многое поряд­ком подзабыли. Кроме лекций и семинаров, работы с литературой важную роль в нашей жизни и в формировании будущих специалис­тов играл постоянный обмен мнений по поводу учебы, политики, культуры, искусства в группах общежития. Здесь царил своеобраз­ный интеллектуальный дух. В нашем маленьком коллективе его за­давал рано и трагически ушедший из жизни Олег Лапшин. 

Вообще надо отметить, то, что мы варились в коллективной среде, чрезвычайно благоприятно сказывалось на формировании будущих специалистов. Сегодня, подводя итоги жизни нашего поколения, я бы сказал, что именно здесь закладывался тот творческий потенциал, который проявил себя в последующие годы. Не хочу обидеть москвичей. Среди них было немало талантливых людей. Но именно интеллектуальная среда общежития, постоянный обмен жи­вой и актуальной информацией способствовали его проявлению. 

С тех пор прошло полвека. Многие из нашего коллектива ушли из жизни. Я – один из последних в этой дружной семье. И на мне лежит обязанность донести правду о моем товарище студенческих дней. 

Было бы неправдой, если бы я, поддавшись мемуарному настроению, начал выискивать в своем студенческом друге черты будущего ученого-академика. Мы были нормальными детьми своего времени. Конечно, интеллектуальная среда, о которой шла речь выше, и не только студенческая, но и созданная теми выдающимися учеными-специалистами, которые составляли гордость советской школы психологии, работавшими в то время на факультете, в огромной степени способствовала формированию будущих ученых, имена Рубинштейна, Леонтьева, Лурии, Гальперина, Платонова, Теплова посто­янно присутствовали в разговорах в нашей студенческой среде. Но многое, конечно, зависело от самой личности, от ее собственных усилий, проявленных и в годы учения в университете, и в пост­студенческие времена. 

В нашей среде, а может быть и вообще в ту послевоенную эпо­ху, было нормой отдавать учебе все свое время, выкладываясь до конца, до предела. Эти качества были присущи Юре не в меньшей мере, чем многим (само собой разумеется, не всем) членам тогдашнего студенческого сообщества. Переходя к личности, я не хотел бы задним числом выискивать ее особые достоинства, но было бы несправедливым не отметить и те особые черты своего друга, которые уже вполне обнаружили себя в то время и стали потом сос­тавляющими особенностями его характера. 

Юра обладал цепким умом, мыслил неторопливо, но основатель­но, без суеты, не менял по поводам и без поводов своих убежде­ний. Он отличался усидчивостью и упорством в достижении постав­ленной цели. Но это не было упорством трактора. Я бы сравнил его целенаправленную деятельность с упорством шахматиста, ищу­щего путь к выигрышу. Что было непривычно для нашего немного богемного студенческого быта – так это его организованность и аккуратность. Эта организованность сказывалась в большом и в малом, в быту, в гражданской дисциплине, в организации учебы и работы. Мы, его друзья, часто воспринимали это как педантизм. Но педантизм в быту, известная стереотипность поведения в стан­дартной обстановке позволяли исключить влияние повседневной суеты, сосредоточившись на внутренней работе интеллекта, на реше­нии нестандартных вопросов. Регулярно, через каждые 45 минут работы, как по университетскому расписанию, после того, как он бисерным почерком заполнял очередную страничку конспекта, Юра выходил в коридор, выкурить очередную «туберкулезную палочку», как мы называли тогда самые дешевые, доступные для кармана сту­дента, папиросы. Затем 45 минут работы и снова перерыв. Это бы­ла норма, своего рода железный императив, но выполняемый спо­койно, добровольно, без суеты. 

Для Юры было характерно стремление к ясности и четкости, и в жизни, и в речи, и в мыслях, и в научной работе. Мне довелось видеть эту сосредоточенную и спокойную работу мысли в качестве испытуемого, на реакциях которого, на экспериментальной установке, набирался материал для диплома. 

По типу нервной системы Юра был выраженный флегматик, раз­меренная жизнь которого иногда прерывалась холерическими взры­вами. Было это не часто и, что удивительно, всплеск эмоций кончался раньше, чем была проговорена фраза, в которой эта эмоция получала свою озвученность. Обычно же это был спокойный деловой человек, с развитым чувством справедливости. 

Нельзя сказать, что он был чересчур коммуникабельным. Но зато – открытым в общении, мягким и тактичным в обращении с другими. Иногда – даже чересчур доверчивым. Это давало повод для шуток и розыгрышей – явлениям достаточно обычным в студенческой среде. Юра спокойно относился к шуткам, понимал юмор, сам любил пошутить, весело и искренне посмеяться. 

Мой друг запомнился еще и тем, что он был глубоко искренним человеком, порядочным внутренне, а не только во внешнем поведении. Он органически не переносил ложь и фальшь во всем и тем более – в научной работе. Ему чуждо было чувство превосходства над другими людьми. Для него органично было ровное, спокойное отношение ко всем. Казалось, он не способен был злиться, вынашивать неприязнь к человеку. 

Образ моего друга и товарища был бы неполон, если бы я не упомянул еще об одной стороне его характера, которая, на мой взгляд, высвечивает человека глубже, чем показное поведение на людях. Я имею в виду его человечность и порядочность в семейной жизни. Не буду употреблять подвергшиеся девальвации слова о неземной страсти и вечной любви. Здесь все было основательней и глубже, и в то же время – в контексте нашей непростой жизни. Семейный союз Юрия Александровича и Ольги Георгиевны был построен на отношениях, нетипичных для нашего времени – верности, честности, порядочности, чистоте, – отношениях, лишенных показной экзальтации, основанных на глубоком уважении друг к другу. Это глубокое чувство они пронесли через всю жизнь. 

Научная жизнь Юрия Александровича сложилась вполне удачно. Но это был не результат везения и не подарок фортуны. Наоборот все сделано было своим трудом и вопреки препятствиям, поставленным перед ним той системой, которую он защитил на войне. Фронтовик, коммунист (что по тем временам значило немало), выпускник, упорным трудом доказавший свою неслучайность в науке, не был оставлен в аспирантуре МГУ, хотя для этого у него были все необходимые данные. Все было налицо. Но он был сыном репрессированного, сыном «врага народа», как официально обозначался статус людей, попавших в мясорубку необоснованных репрессий *. Я не в курсе всех событий того времени, о которых не принято было распространяться. Дело, однако, кончилось тем, что он был «спрятан» от слишком бдительного ока в аспирантуру института дефектологии, где и прошел по всем ступенькам научной карьеры, от аспиранта до его директора. 

Трудно говорить о товарище в прошедшем времени. Непривычно писать строчки воспоминаний о человеке, с которым просто жили, не думая, что это когда-то будет озвучено как воспоминания. Но пути господние неисповедимы. Ради старой дружбы это надо сделать.


Подпись В.Я. гладкова



/ В.А.Глядков, доктор философских наук, профессор кафедры философии РАН. 13.01.2001







Работает на Amiro CMS - Free